Приведенный ниже текст — история группы спЛин, рассказанная не самими музыкантами, не летописцами — журналистами, не археологами — архивариусами, а девушкой, для которой спЛин — это не только (теперь уже, наверное, и не столько) музыка, сколько цепь праздных и непраздных знакомств, тусовок, попоек итд.
Бывает так сложно привыкнуть к тому, что История пишется дохлыми дайками. В данном случае кухня оказалось лишь ареной для гораздо более мощных событий, пусть и для не широкого круга лиц. По прошествии стольких лет мне было очень интересно прочитать историю того, каким всё это было, рассказанную непосредственным участником событий.
И без того немаленький текст я специально не стал разлинковывать, дабы ещё больше его не утяжелять.
Собственные имена (такие как Полли, Марина Мишина, paranoja, karma police итд) принадлежат реальным людям:)
Вся авторская орфография и пунктуация сохранена.
krees

История эта началась однажды черной-черной ночью зимы двухтысячного года, когда я зашла, пардоне муа, в туалет и села там, еще раз пардон, на стульчак. Поскольку жила я тогда одна, в квартире, где из всей мебели был только матрас на полу и телефон без корпуса на кухне (ну такой, когда звонить, приходилось придерживать одной рукой шнур, а другой рукой диск, куда, куда вы удалились, о романтические времена дисковых телефонов!), то из комнаты в комнату я перемещалась в темноте и преимущественнно в плеере.
И вот захожу я (эту часть, мнэ, истории я уже описала) и слушаю плеер, и играет оттуда что-то такое невредное для здоровья, вроде радио Максимум, а может быть, что-то более вредное, вроде Нашего радио, уже и не упомню. И голос невредный для здоровья излагает мне что-то такое по поводу того, что мне это снится. И тут я, первоблядькурсница, едва-едва законспектировавшая две лекции по истории философии, понимаю, что тезис этот немудреный мне нравится. А диджейша тут-то как раз и скажи мне, тёпленькой, что-то о приятном солипсизме Саши Васильева из группы спЛин. Спасибо тебе, думаю, дорогой товарищ, надо будет кассетку (!) какую-нибудь поискать и группку эту послушать.

Тут надо сделать лирическое отступление. Дело в том, что первую в моей жизни кассету группы спЛин привёз мне отец родной™ еще году в 97м или когда он там вышел (альбом, не отец). И я тогда, будучи девушкой серьезной, решила про себя, что хуйню эту несусветную, новый русский рок, слушать никогда не буду, ни за какие коврижки, унесите пудинг и сбросьте на головы кому угодно. Слушала я тогда Мэрайю Кэри, Джорджа Майкла, Сару Брайтман и вальсы Штрауса, а также Высоцкого и Pet Shop Boys, и в эту дружную педерастическую компашку (Высоцкий не в счет) ни спЛин, ни Мумий Тролль (хммм) по моим понятиям не вписывались.
Но времена меняются, и вот уже я иду по первому гуманитарному корпусу МГУ и слушаю Вытрезвитель, т.е., пардон-пардон, Знаменатель, и понимаю, что за вычетом очевидного, Сашенька Васильев мне нравится-нравится-нравится. Парам-пам-пам. Тут незадолгим вышел 25й кадр, потом как-то так или иначе прошло лето, и только осенью 2001го года (почему-то) в компьютерном классе родного факультета (господи прости) мне пришло в голову, что ведь есть же наверняка такие места, где люди обмениваются своей (господи прости) любовью к сплину и его невъебической прекрасности.
Так я попала на сайт к Полли и на Стену.

Тут надо сделать бы полстраницы абзацев, чтоб взять разбег, дабы об эту самую Стену не убиться, поскольку то, что мы там наворотили, еще много лет меня радовало, огорчало, злило, вдохновляло и совершенно лишало логики и дара речи. Но по порядку.
На сайте у Полли было хорошо. Там было тихо, там бродили приятные люди, там лежали прекрасные интервью и рассказы, там была белая и тихая геста, где регулярно тусили какие-то светлые личности, обменивались сплетнями и тихо любили Васича за его несомненный ум. Если туда попадал кто-нибудь буйный, он довольно быстро вылетал из чужеродной среды как пробка из бутылки, и снова воцарялась благодать.
На офсайте, естественно, всё было гораздо темнее и либидознее. Там кипели нешуточные страсти, там бродили буйные фанатки, там ломались копья, вздымались волны и пенились буруны. Когда я в какой-то небольшой, может, третий раз зашла на Стену (ну все помнят, беленькие буковки на черном фоне, пятнадцать мессаг на странице, мотать не перемотать, темно, неудобно и очень интимно), там кипела дискуссия вокруг девочки Маши™.

Девочка Маша была созданием из пены и эмоций. Она любила АВ (кажется, она его именно так и называла, трепеща и боясь, а может быть, и «Сашенькой», я уже и не помню), она его жалела, говорила, что он несчастен в браке, что мы «не всё знаем» ™ и что (внимание!) она хочет родить от него ребёнка.
Ну, как говорят наши суровые доморощенные барды, «картина ясна». Половозрелые фанаты обгавкивали девочку Машу как могли, а неполовозрелые кружились вокруг как москиты. Мне же, из природного духа противоречия и общего врожденного оптимизма, показалось, что не так она глупа, наша юная детородящая, жаждущая прекрасного принца АВ, и я как-то слово за слово с девочкой Машей разговорилась. Она оказалась и вправду не клинической идиоткой, доказательств, правда, не найду, потому что подробностей уже совершенно не помню. Мог бы, наверное, вспомнить почтовый ящик, но умер за давностью лет от изжоги.

А поскольку дискуссия на Стене была длинная, замысловатая и многоэтажная, то постепенно мне прояснились профили некоторых постоянных обитателей этого благословенного места. (Так, например, одна молчаливая тень писала мне однажды, и из этого случился один из самых трогательных и длинных романов в моей жизни, но здесь я постараюсь об этом умолчать, насколько это возможно без ущерба для повествования, ибо должны же быть святые какие-то вещи, даже для таких циников, как я.)
Была там одна чудесная пара, которых постоянно принимали за барышень — одного из-за ника, другого из-за манеры любые знаки препинания заменять троеточиями. Первого звали paranoja, другого — karma police. Их двойственный (плюс-минус фанатки) союз вызывал мой живой интерес, но прямые попытки коммуникации непосредственного эффекта не давали. Ладно, золотая рыбка, утонула ты, ну и хрен с тобой, подумала я тогда, будет и на моей улице грузовик из Колумбии — и была, как покажет время, более чем права.

Потом была прекрасная история в клубе Б2, под кодовым названием «о пользе внезапной давки в гардеробе». Концерт был отличный, посему и давка была страшенная, веселые чуваки рвались к стойке с криками «Пустите, на питерский поезд опаздываем», я от них отбивалась с криками «Понаехали тут», а прекрасный светловолосый юноша, который стоял за мной, молчал и улыбался. Потом мы как-то вместе вылетели на платформу Маяковки без десяти час ночи и я спросила его, а куда ему, собственно, ехать. «До Пушки» сказал мой нечаянный рыцарь, «а потом?» спросила я, чувствуя, что салатом тут не обойдётся, «До Текстильщиков» ответил он, и я поняла, что и первым тоже не обойдётся, догонит только компот.
Так выяснилось, что мы с Игорекк’ом живем на одной улице на расстоянии одного квартала. Этот немудрящий географический фактор, а также лето (!) и любовь к творчеству СанГеоргича послужили нам достаточной почвой для долгой и нежной дружбы, совместных походов в кинотеатр Экран и долгих разговоров вечерами, фас ту фас или по телефону (уже не дисковому, другому, с кнопыськами). Кроме прочих несомненных достоинств, у Игорькка был дома интернет (у меня тогда не было даже компьютера), что еще послужило одной из движущих сил моей длинной фанатской истории — когда после акустического концерта спЛина, который мы благополучно проебали, я звонила ему и спрашивала «ну что там! как там! что пишут!», а он отвечал «пока ничего, ничего, ничего, ничего себе! он спел „скоро будет солнечно“!!!». И с Игорькком же я ходила (года два спустя) на свой последний (по сию пору) Сашкин концерт в Горбушке, где он, наплевав на всё, спел-таки Пой мне еще и тем подарил мне инфаркт всего к чертовой матери миокарда.
И, кстати, Игорекк же принес мне тогда еще мало кому известную группу Торба-на-Круче, которая еще сыграет свою гнусную роль в этой длиииинной истории.

Тем же (2003м, что ли? Когда?) летом неожиданно (пусть поправит меня, если я ошибусь) всплыл неожиданно krees (та-да!), который каким-то зайцем решил приехать в Москву, на концерт спЛина и чтобы посмотреть на всех нас™. Помню, как он позвонил мне (кажется) на мой свежеобретенный мобильный телефон (это была такая чудесная резиновая дура, которую сейчас приняли бы за полицейскую рацию), старичок Эрикссон, а может даже и на домашний (тот, с кнопыськами) и сказал, что вот мол он я, приехал, хотел бы, мнээ, увидеться, мнэээ, сегодня концерт же, ты же, наверное, пойдешь? Я ответила, жутко стесняясь, что нет, мол, не пойду, но увидеться, мнээ, это всегда пожалуйста, давай, мол, на (не помню), как ты выглядишь?
А тут надо пояснить, что я ведь была тогда никто и звать меня было melamory. Кто не знает, поясню — это персонаж книг Макса нашего Фрая. Поскольку моей родной мамаше посчастливилось ухватить его Лабиринт Мёнина на какой-то презентации, знойным летом 2000го года, и мне посчастливилось тем же вечером его открыть, к концу пятой страницы я свалилась с дивана от хохота, и к лету 2002го представляла собой законченное фанатго, кое вывезло все книги оного пейсателя прямо из магазина издательства и проглотило их, не жуя и не запивая даже ключевой водой. Оттуда, из чудесных еховских широт и меридианов, и взялся мой противоречивый ник, вызвавший потом немало кривотолков и обсуждений в местах не столь отдалённых.

А krees был тогда уже парень огого, почти что первый на деревне, вся рубаха в раритетах. С ним говорила в гесте сама Марина Мишина™, он был вхож в лучшие mp3-архивы нашей малой Сплинландии, и походя так, помню, признавался Марине Мишиной™, что Коллекционер оружия™ не слушал уже месяца два, поелику кассету сию упёрли у него с дачи, вместе с магнитофоном его величественным. Марина Мишина™, помню, на это отвечала, что те, кто упёр, сволочи, конечно, но зачем же стулья ломать?
В общем, я, дево юное с горящим взором, представила уже перед мысленным взором же, что увижу перед собой существо неземное и слегка утруждающее себя, дабы спуститься в земную оболочку и предстать перед нами грешными, рядовыми фанатами Чплина, в понятной нам органической форме. И тут неземное существо сказало «Ну я, это, в общем, в джинсах, майке и белых кроссовках. Они, правда, грязные...». И тут концепция божественного происхождения™ попустила меня, и стало мне легко и весело.
Мы тогда отлично погуляли по Арбату, послушали всех тамошних лицедеев, закусили их мороженым, перемыли кости всем общим знакомым и незнакомым, в общем, отлично провели время. Ближе к вечеру krees стал подавать легкие признаки нетерпения™, не давал мне надолго застрять перед лицедеями, робко приговаривая «Как бы нам, т.е. мне, не опоздать на концерт бы мне бы как бы...». Я свезла его на станцию метро Киевская, где в тупике было назначено собрание, и оставила там в руках старших товарищей, в числе которых был Игорекк (обманным путем вытащенный из дома) и некая таинственная, тогда незамеченная мною фигура, огромное значение которой в моей личной и общественной жизни станет понятно гораздо позже.

Но у нашей встречи с krees’ом оказались далеко-о! идущие последствия. Помимо развечания концепции божественного происхождения™ и передачи мне для последующих полночных прослушиваний сакрального диска с редчайшими сплиновскими раритетами, он обронил между мороженым и Смоленской фразу «Переписывались мы с Кармой какое-то время... занятный персонаж. Неплохие стихи пишет». Ога, сказала я себе, вротмненоги, значит, не только со своею paranoj’ей общается этот таинственный принц! Не завязать ли мне с ним все-таки переписку, ояебу?
«Завяза-а-а-ать» сказал мне голос из-под земли. Сказано — сделано. Уже через пару-тройку месяцев мы с этим неземным существом обменивались посланиями такой иносказательности и накала, что на них можно было спокойно разогреть пиццу и поджарить пару отчаянных грешников. Пристрастие к троеточиям было отнюдь не самым сильным его художественным приёмом, а самые сильные заставляли стены дрожать, а окрестных голубей — петь арии и трахаться. В общем, сё была многомесячная битва титанов духа и кузнецов художественного слова, эпистолярий Онегина с Татьяной нервно тлеет в углу секретера.
И следующим летом он умудрился-таки между Парижем и Питером заехать в Москву, подарить мне рэдиохэдовский Аммиак (который станет актуален только гора-аздо позже), вскружить мне голову до скорости промышленной центрифуги — и уехать. Романтическая его душа не вынесла столкновения с реальной действительностью в лице меня, но уже много лет мы поддерживаем связь в объеме, жизненно необходимом для родственных душ (3 смски в год). И даже пару раз виделись с тех пор, поговорили об имениях и Трафальгарской площади, лежа на диванах в каком-то полупафосном ресторане. Кстати, возле той самой Смоленской, где krees когда-то сказал мне, мол (см. выше). Видимо, таким образом мироздание замкнуло наш лист мёбиуса и наконец выбросило наш романтически-симптоматический нарратив из своей головы.

В числе других замысловатых персонажей, наводнявших стену, была некая Q, вбросившая на Стену однажды ночью три отличных текста и исчезнувшая с её лица как айсберг исчезает в Гольфстриме. Мне, как человеку текстово возбудимому, это показалось отчаянно несправедливым. Поэтому некоторое довольно продолжительное время мы перебрасывались разного происхождения стихами и хаотически-импрессионистскими письмами, после чего стали созваниваться, и еще полгодика созванивались (по всё тому же телефону с кнопыськами). Мне нравился её голос и манера одновременно говорить с мамой, со Вселенной и со мной. А еще манера зайти в сортир и сказать «слушай, извини, я тут зашла в сортир, если что не пугайся».
В итоге мы встретились только в День Победы (та-да!), который отчаянно пропах порохом и дешевым винищем, на Парке Победы, который тогда как раз только-вот-вот открыли. Потом мы шли пешком до самой Битлатеки имени Леннона и, наверное, орали какие-то песни, может, даже и АВ, теперь уже не упомню. Ку(знецова) оказалась большой и прекрасной женщиной, ей как минимум принадлежит радость моего авторства в журнале Fuckel и честь моего знакомства с группой Вторница, что заслуживает отдельной истории и огромной медали «За дискурс». С Ку же мы до сих пор дружим, эпизодически изливаем друг другу души, пьем и даже отважно сбираемся вместе работать (эгегей).

Дальше наступило очередное лето, когда в моей жизни появилась такая чудесная незаменимая вещь, как ночная работа на компьютере. Всякий лирический онанист вам в подробностях расскажет, как это провоцирует речевую активность и интернет-зависимость. Поэтому стихи свои и чужие лились из меня водопадом, прокладки не помогали. На этой волне мы как-то раз обменялись любезностями с paranoj’ей, но дальше обмена любезностями дело тогда не пошло (терпение, господа, всему своё время). Зато однажды темной ночью мне написала некая юная прекрасная леди и сказала ах, боже мой, как мне близко то, что вы пишете, как всё это знакомо, позвольте, я процитирую ваши околосплиновские вирши (как щас помню, это была длинная простынь о песне Северо-Запад) на одном из форумов, где я бываю, там тоже сбираются люди, которые оценят ваш слог™.
Мне бы сказать тогда «нет, никогда, ни за что» (и лишить себя долгих лет вдохновенного онанизма, вокальных упражнений, алкогольных отравлений и лирических борений), но я, клава душистая, развесила уши и сказала «да-да, конечно, а что же это за форум такой, не изволите ли подсказать ли?». Девой юной оказалсь Аннет, прекрасное хрупкое создание земель русской и израильской, тот самый загадочный персонаж™, которого я пропустила тогда-а-а еще, в самом середине этой нескончаемой истории, на станции метро Киевская, где-то между Крисом и Игорьком. Так я попала в гесту клуба «Катись, Колесо».

Сейчас уже я и слова-то песни «Катись, колесо» (слава аллаху) не вспомню. Зато помню, как читала этих веселых людей на жутком синем фоне, как общалась с ними, как постила (и туда тоже) длинные много стихи, и их даже кто-то читал, о боги-боги. И вот в разгаре того полоумного лета (опять!) мы-таки встретились — провожая Алексея Святотатского™ на его Багамы... Карпаты... Курилы... а! Бендеры! с Киевского (опять!) вокзала. Святотатский был буен, жрал пиво, заигрывал с женщинами, по пояс высовывался из окна вагона, показывал фцуки милиционерам, в общем, вел себя непринужденно.
Я к тому времени из всех присутствующих знала только Аннет и немного (кажется) Дерево, но кому это мешало в разгар июля, после третьей бутылки пива? Потом мы поехали на три вокзала, где должны были встретить мою маму (о боги-боги), поезд задерживался, мы пошли пить в Бауманский парк и долго сидели там на траве, разговаривая о высоком и разном. Потом даже встретили маму, Evil, помню, будучи мальчиком интеллигентным, всё порывался помочь ей катить чемодан.

Дальше снова обрыв, Багамы, Курилы и Карпы, в смысле, Альпы, Святотатский завис в родных своих Бендерах надолго, а потом приехал, был брошен, побрит (или позже?), и в каком-то ебенячьем составе все эти катиськолесовцы приехали в мою большую квартиру в Текстильщиках праздновать чей-то день рождения (Джессики, господи прости?), петь под гитару и вести себя непринужденно. Лекс вошел, огляделся, сел на продавленную раскладушку, за три минуты вложил в головы всем присутствующим какой-то очередной мем, взял гитару и начал петь тогда еще не очень известную песню тогда еще не очень известной Торбы-на-Круче (см. выше). А я, пропустив минутное ошаление, начала ему подпевать. Так наш вокализ века, не успев оглянуться, начался.

Но у меня тогда было назначено свидание с моей тогда еще недавно обретенной женщиной, поэтому я, предупредив, что замок открывается сложно и алкоголя в доме нет, ничтоже сумняшися уехала гулять в подмосковные леса часов на пять. Возвратившись, обнаружила, что замок из (железной!) двери выворочен с корнем, и что все, кроме Лекса и Ивила съебались. И — финальный аккорд — что в углу стоИт (и где они его нашли?) содранный мною в Питере с примосковсковокзального забора плакат с Васичем (три дня бродила по городу и сопротивлялась клептоманским позывам, и на выезде, наконец, они меня одолели) и перед ним стоИт стакан водки, накрытый черным хлебом. Увидев это великолепие, я от усталости и облегчения начала ржать аки сивая кобыла, в честь чего упала на четвереньки, доползла в таком состоянии до раскладушки, упала на нее и сказала «Давайте петь».
И мы пели. О боги-боги, как мы пели, соседи не уставали аккомпанировать нам на трубах центрального отопления и даже порой на дверных звонках. Мы пели у меня, на улице, с Крисом, без Криса, у Криса, снова на улице, снова у Криса, на квартирниках Макса Иванова, под балконами жителей Перово, на балконах жителей Беляево, на платформах метро и в глуши Измайловского парка — мы пели. Про нас со Святотатским можно писать отдельную сагу о семи листах, но, я боюсь, я и так достаточно утомила вас, дорогие читатели, посему с сожалением закруглюсь.

Последний аккорд этой истории еще не случился, раз уж мы здесь, но одно потрясающее соло сыграл в ней молодой человек (я, правда, по первости думала, что он девушка) с удивительными скулами, который встретился со мной пыльной осенью (право, странно, что не летом, видимо, мы очень долго собирались с духом) 2007го года. «А как вы все-таки нашли мой жж?» спросила я его, лирически оглядывая карнизы Китайгородских строений. «Был такой сайт фанатов сплина, я его по поиску нашел. Катись колесо, кажется. Помните?» ответил он.

Тут до меня наконец дошло, что история не заканчивается, пока жив хотя бы один из её участников, пока работает хотя бы одна ссылка, пока жив хотя бы один хостинг, пока не тухнет газ, пока горит плита, и не кидай эти пельмени в некипящую воду никогда! (об этом меме спрОсите у Святотатского).

P.S. А с Паранойей мы познакомились много тысяч лет спустя, когда он, наконец, единственный раз приехал в Москву, летом 2004го (что ли) года. Мы прошлись от Чистых прудов через пол-Москвы, до Белорусской, оттуда осталась смешная фотка меня, идущей, раскинув руки, в переходе на Краснопресненскую.
Паранойя, самый талантливый из нас всех, оказался (Карма не преувеличил) и правда похож на боцмана дальнего плавания, загорелый, круглолицый, в белых шортах, белой безрукавке и белой же бандане. У него оказался ужасно умильный прибалтийский, та-та, акцент и тихая, скромная девушка, мечта любого умного поэта. Он сказал мне «Карма говорил, ты удивительная, он врал, ты гораздо больше», и я не стала уточнять, в ширину или в длину. Еще он сказал «Почему в Русском Мусее с нас всяли за вход как с иностранцев, што, та-ак сильно заметно?»
Ему же (говорю же, он талантливей всех нас) принадлежит лучшее в моей жизни алаверды: когда-то, когда я написала ему о своих личных жизнях «Ты знаешь, странно было бы объяснять мужчине, как можно любить женщин», он ответил мне через много месяцев, на душной полночной Тверской, когда мы что-то опять говорили о Васиче «Ты знаешь, Мэл, было бы как-то странно объяснять женщине, как можно любить мужчину».

И если ты меня слышишь, белая тень (а кто еще смог бы досюда дочесть?), я передаю тебе свой кипучий астральный салют, поднимая вверх изрядно истрепанный флаг. Сплин все еще, и мы еще да. И, как правильно спел БГ, начинается лето.