Поэт КРУЧЕНЫХ, АЛЕКСЕЙ ЕЛИСЕЕВИЧ, не побоюсь этого слова, русскай поэт-будущий-футурист, был другом Маяковского и соавтором Хлебникова, с которым они совместно написали и издали поэму Игра в аду (1912), которую Крученых назвал в своих воспоминаниях «иронической, сделанной под лубок издевкой над архаическим чертом». По мнению Р.Якобсона, в этой поэме содержатся переклички с неосуществленной Адской поэмой А.С.Пушкина. Игра в аду и последовавшая за ней поэма Крученых Старинная любовь (1913) были в основном негативно встречены критикой и оценены как «безнадежное убожество при ухарской позе».

Реторека сия живо напоминаэ мне фразу из Виктора Олеговича нашего Пелевина: "Различного рода критики, эксперты, сетевые и газетные культурологи (к этому времени я выяснил, наконец, что это такое) входили в программу по линии дискурса. Получасовая экскурсия по их вселенной позволила мне сформулировать следующее правило: «Временный рост мандавошки равен высоте объекта, на который она гадит, плюс 0,2 миллиметра.»
 
Елисеевич же участвовал в знаменитом сбрасывании Пушкина и прочих достойных бородатиков с корабля (sic!) современности.
  
четадь под катом ИГРА В АДУ. А. Крученых и В. Хлебников

Свою любовницу лаская
В объятьях лживых и крутых,
В тревоге страсти изнывая,
Что выжигает краски их,
 
Не отвлекаясь и враждуя,
Меняя ходы каждый миг,
И всеми чарами колдуя,
И подавляя стоном крик, -
 
Разятся черные средь плена
И злата круглых зал,
И здесь вокруг трещат полена
Чей души пламень сжал.
 
Покой и мрачен и громоздок,
Везде поддельные столбы,
Здесь потны лица спертый воздух,
И с властелинами рабы.
 
Здесь жадность, обнажив копыта
Застыла как скала,
Другие с брюхом следопыта
Приникли у стола.
 
Сражаться вечно в гневе в яри,
Жизнь вздернуть за власа,
Иль вырвать стон лукавой хари
Под визг верховный колеса!
 
Ты не один - с тобою случай!
Призвавший жить - возьми отказ!
Иль черным ждать благополучья?
Сгорать для кротких глаз?
 
Они иной удел избрали:
Удел восстаний и громов,
Удел расколотой скрижали
Полета в область странных снов!
. . . . . . . . . . . . . . .
Один широк был как котел,
По нем текло ручьями сало,
Другой же хил и вера сёл
В чертей не раз его спасала.
 
В очках сидели здесь косые
Хвостом под мышкой щекоча,
Хромые, лысые, рябые,
Кто без бровей, кто без плеча.
 
Здесь стук и грохот кулака
По доскам шаткого стола,
И быстрый говор: - Какова?
Его семерка туз взяла!
 
Перебивают как умело,
Как загоняют далеко!
Играет здесь лишь смелый,
Глядеть и жутко и легко!
 
Вот бес совсем зарвался, -
Отчаянье пусть снимет гнет! -
Удар... смотри - он отыгрался,
Противник охает клянет.
 
О как соседа мерзка харя!
Чему он рад чему?
Или он думает, ударя,
Что мир покорствует ему?
 
- Моя! - черней воскликнул сажи;
Четой углей блестят зрачки, -
В чертог восторга и продажи
Ведут счастливые очки!..
 
Сластолюбивый грешниц сейм
Виясь, как ночью мотыльки,
Чертит ряд жарких клейм
По скату бесовской руки...
 
И проигравшийся тут жадно
Сосет разбитый палец свой,
Творец систем, где все так ладно,
Он клянчит золотой!..
 
А вот усмешки, визги, давка,
Что? что? Зачем сей крик?
Жена стоит, как банка ставка,
Ее обнял хвостач старик.
 
Она красавица исподней
Взошла, дыхание сдержала,
И дышит грудь ее свободней
Вблизи веселого кружала.
 
И брошен вверх веселый туз,
И пала с шелестом пятерка,
И крутит свой мышиный ус
Игрок суровый смотрит зорко...
. . . . . . . . . . . . . . .
И в нефти корчившийся шулер
Спросил у черта: - Плохо брат?
Затрепетал... - Меня бы не надули!
Толкнул соседа шепчет: - Виноват!..
 
С алчбой во взоре просьбой денег
Сквозь гомон, гам и свист,
Свой опустя стыдливо веник
Стояла ведьма... липнул лист
 
А между тем варились в меди
Дрожали, выли и ныряли
Ее несчастные соседи...
(Здесь судьи строго люд карали!)
 
И влагой той, в которой мыла
Она морщинистую плоть,
Они, бежа от меди пыла,
Искали муку побороть.
 
И черти ставят единицы
Уставшим мучиться рабам,
И птиц веселые станицы
Глаза клюют, припав к губам...
 
Здесь председатель вдохновенно
Прием обмана изъяснял,
Все знали ложь, но потаенно
Урвать победу всяк мечтал!
 
Тут раненый не протестуя
Приемлет жадности удар,
О боли каждый уж тоскует,
И случай ищется как дар.
 
Здесь клятвы знают лишь на злате,
Прибитый долго здесь пищал,
Одежды странны: на заплате
Надежды луч протрепетал...
 
И вот на миг вошло смятенье, -
Уж проигравшийся дрожал, -
Тут договор без снисхожденья:
Он душу в злато обращал!
 
Любимец ведьм венец красы
Под нож тоскливый подведен,
Ничком упал он на весы
А чуб белей чем лен.
 
И вот разрезан он и стружки,
Как змейки, в воздухе дрожат,
Такие резвые игрушки
Глаза сожженные свежат!
 
Любовниц хор, отравы семя,
Над мертвым долго хохотал,
И - вкуса злость - златое темя
Их коготь звонко скрежетал!..
 
Обогащенный новым даром
Счастливец стал добрее
И, опьяненный сладостным угаром,
Играет он смелее!
 
Но замечают черти: счастье
Все валит к одному;
Такой не видели напасти -
И все придвинулись к нему.
 
А тот с улыбкой скромной девы
И светлыми глазами,
Был страшен в тихом гневе,
Все ворожа руками.
 
Он, чудилося, скоро
Всех обыграет и спасет
Для мук рожденных и позора, -
Чертей бессилит хладный пот.
 
Но в самый страшный миг
Он услыхал органа вой,
И испустил отрадный крик,
О стол ударился спиной.
 
И все увидели: он ряжен
И рана в нем давно зияла
И труп сожжен обезображен
И крест одежда обнажала.
 
Но миг - и нет креста,
И все кто видел - задрожал,
Почуяв в сердце резь хлыста,
И там заметивши кинжал...
 
Спасеный чует мести ярость
И сил прилив богатый,
Горит и где усталость?
И строен стал на час горбатый!..
 
Разгул растет и ведьмы сжали
В когтях ребенка-горбуна,
Добычу тощую пожрали
Верхом на угольях бревна...
 
- Пойми! Пойми! Тебе я дадена!
Твои уста, запястья, крути, -
И полуобраз полутадина
Локтями тянется к подруге...
 
И ягуары в беге злобном
Кружатся вечно близ стола,
И глазом зелени подобным,
Бросалась верная стрела...
 
Еще! еще! и горы злата
Уж давят видом игрока,
Монет наполнена палата,
Дрожит усталая рука.
 
И стены сжалися, тускнея,
И смотрит зорко глубина,
Вот притаились веки змея,
И веет смерти тишина...
 
И скука, тяжко нависая,
Глаза разрежет до конца,
Все мечут банк и, загибая,
Забыли путь ловца.
 
И лишь томит одно виденье
Первоначальных райских дней,
Но строги каменные звенья,
И миг - мечтания о ней!..
 
И те мечты не обезгрешат:
Они тоскливей, чем игра...
Больного ль призраки утешат?
Жильцу могилы ждать добра?..
 
Промчатся годы - карты те же
И та же злата желтизна,
Сверкает день - все реже, реже,
Печаль игры, как смерть сильна!
 
От бесконечности мельканья
Туманит, горло всем свело,
Из уст клубится смрадно пламя
И зданье трещину дало.
 
К безумью близок каждый час,
В глаза направлено бревно,
Вот треск... и грома глас...
Игра обвал - им все равно!..
 
. . . . . . . . . . . . . .
 
Все скука угнетает...
И грешникам смешно...
Огонь без пищи угасает
И занавешено окно...
 
И там, в стекло снаружи,
Все бьется старое лицо,
Крылом серебряные мужи
Овеют двери и кольцо.
 
Они дотронутся промчатся,
Стеная жалобно о тех,
Кого родили... дети счастья
Все замолить стремятся грех...
 
1912